ТОП 12 от ДОМЛИТ 09.04.2020
ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
ФОРМУЛА ОТКРЫТОГО И СВЕРХЧУВСТВИТЕЛЬНОГО СЕРДЦА
Николай Богомолов | Введение в русский символизм
ПИСАТЕЛИ апреля
1 апреля
______________________________________
2 апреля
______________________________________
3 апреля
______________________________________
4 апреля
______________________________________
5 апреля
______________________________________
6 апреля
______________________________________
7 апреля
______________________________________
8 апреля
______________________________________
9 апреля
Абдул Самад Саид писатель Малайзии
Марчелло Арджилли писатель Италии
Этторе Бастико военачальник Второй мировой войны, командор Военного ордена Италии, маршал, писатель
Анатолий Корнелиевич Виноградов библиотекарь Москвы, биограф, литературовед СССР, писатель России XX века
Гассан Канафани писатель Палестинской национальной администрации
Леонид Николаевич Майков библиограф Российской империи, вице-президент РАН, географ, литературовед, офицер ордена Академических пальм, писатель России XIX века, пушкинист, фольклорист, этнограф
Ольга Васильевна Перовская писатель России XX века
Александр Иванович Плитченко переводчик СССР, писатель, поэт XX века
Анатоль Потемковский писатель XX века, сатирик Польши
Сергей Анатольевич Сокуров писатель России XX века
Юрай Трановский композитор XVII века, педагог Словакии, переводчик, писатель-священник, поэт
Юлиус Харт журналист XIX века, издатель, писатель, поэт, редактор
Эрнст Бальке - писатель-экспрессионист, поэт Германии.
Иоганнес Бобровский - писатель Германии XX века, поэт.
Евгений Львович Войскунский - писатель России XX века.
Ольга Андреевна Кучкина - драматург XX века, журналист России, писатель.
Милена Маркович - драматург XXI века, писатель, поэт, сценарист.
Хайнц Маркштайн - журналист Австрии, писатель.
Генри де Вер Стэкпул - писатель Великобритании.
Анна Труберг - активист реформы интеллектуальной собственности, переводчик Швеции, писатель, политик.
ВОСПОМИНАНИЯ О ПИСАТЕЛЕ ИВАНЕ СЕРГЕЕВИЧЕ РУКАВИШНИКОВЕ
К ак давно это было! Помнится, — в 1924 году. А сейчас — 1987 г. Но те зимние дни в доме отдыха ЦКБу “Узком”, в бывшем имении Трубецких, верст 12, должно быть, по Калужской дороге, помню отлично. Тяжелые заснеженные еловые ветви, мохнатые. Разметенные дорожки в глубоком снегу. Но завтрак — позади, до обеда — далеко, и мне основное, для чего я сюда приезжаю, — воздух, зимний воздух, от вдруг в первый раз вспыхнувшего процесса в легких — воздух — главное лечение. Наша с Мариной мать, в 37 лет ушедшая от туберкулеза, зимой в санатории Санкт-Блезьен Шварцвальд (Чернолесье) в 1904-05 годах, часами, как все больные, укутанная в одеяла, лежала (веранда посреди зимнего сада) и дышала морозным целебным воздухом. И температуру измеряли, держа во рту градусник, под языком. Но наша мать была очень больна, я — немного, я температуру не меряю, а выхожу в сад, с веселым моим спутником, известным в те годы писателем, Иваном Сергеевичем Рукавишниковым24. Увы, все забывается, даже известные люди... У одного поэта, немецкого, сказано: ...Dunkle Cypressen! Die Welt ist gar zu lustig, — 54 Воспоминания о писателе Иване Сергеевиче Рукавишникове Es wird doch Alles vergessen../ Эти стихи любила повторять наша мать... Да, Рукавишников забыт. И немудрено, с тех пор появилось столько писателей — тысячи! В подаренной мне телефонной книге писательской толстой, столько имен — и почти все незнакомые. Но ведь есть люди, их знающие. И эту тему не здесь поднимать. Имени и фамилии моего спутника я давно не слыхала в устах читателей, и давайте я о нем расскажу. Представляю. Когда человек входит в комнату, мы обращаем внимание на его внешность, наружность, манеру говорить, голос,смех. Со мной из тяжелых дверей гостеприимного дома “Узкое” выходит много выше меня (а я чуть ниже среднего роста), длиннобородый, еще не седой человек в высокой меховой шапке и, уступая дорогу моим валенкам, полурядом со мной, потому что тропинка между сугробов — узкая. Он шутлив, он галантен. Он много старше меня. По его заостренной бороде длинным клином, серебристые брызги седины. На нем полудлинный коричневый тулупчик с меховым воротом (а ка мне — черная плюшевая шубка, о которой речь впереди). Мы смеемся. Тон беседе задает Рукавишников, и этот тон — шутливость. Он — шутлив, он очень шутлив. Его галантность подчеркнута, оттого мы смеемся. Мы стремимся к выходу из сада, это естественно, и это — одна из тем нашего смеха, потому что мы предчувствуем, что там — столько снега, что... собственно, сплошной сугроб! — Поле... И кам придется повернуть назад, и мы будем кружиться, как белка в колесе? Беседа не умолкает. О том, как вчера наш “хозяин”, поляк, блистательный исполнитель, под звуки рояля, вывел “классическую мазурку”, но он не молод (но разве поляку это мешает в его родном танце?), и супруга его немолода, и ему в этом не пара, а пару, судьбой подброшенную, поляк ведет церемонно, с подчеркнутым уважением, хотя видит отлично, что пара его танцевать мазурку не может, но ведь в том и состоит душа галантности, неувядающая и в наше время, чтобы дама не заметила критики своего кавалера. А может быть, он надеялся, что ^...Темные кипарисы, мир куда как весел, — ведь все забывается... Воспоминания о писателе Иване Сергеевиче Рукавишникове 55 дама загорится ритмом мазурки, видя, как спутник ее танцует — ? И хоть чуточку лучше станет танцевать? Это, смеясь, сказал мой спутник, а я сомневаюсь в ее таланте к мазурке. И опять шутка и смех... В те годы были еще живы и Маяковский, и Есенин, и я радовалась тому, что Иван Сергеевич, несмотря на изысканность своих триолетов, интерес к японским трехстрочиям, отдает должное Маяковскому, для него звучат родными, как для меня, есенинские ... Не жалею, не зову, не плачу, Все пройдет, как с белых яблонь дым, Увяданья золотом охвачен, Я не буду больше молодым... Кто не повторял тогда эти строки? Кого они не волновали до недр... Все мы были уже не первой молодости, всем звучали “Азорские острова” Маяковского, особенно строка о том, что ... Жизнь пройдет, как прошли Азорские острова... - Этот час проходит тоже, он никогда не повторится, ни этот путь в снегу, ни этот луч солнца над нами, наш путь кончится у ворот, и мы повернем назад, по этой разметенной тропинке, замерзнув, пойдем греться в дом, кончится наша прогулка... Но я утешаю себя: еще есть “Соловьевская” комната, где у Трубецких жил Владимир Сергеевич Соловьев, где не беседуют, а читают и пишут молча, и мы можем посидеть там молча, после утра оживленных бесед... вместе
И нельзя не помянуть добром кого-то, кто в Главнауке распорядился для нас в “Узком” поставить во главе наших дней эту чету пожилых людей, — их имена, отчества и фамилии; я теперь, 60 лет спустд, увы, позабыла, но которых все мы, при них жившие, за душевность и ум их никогда не забудем; за то, как они скрасили всем нам жизнь в краткие сроки отдыха — тогда полагалось 30 дней в этом старом доме, людям часто одиноким и переутомленным... Воссоздавали нам почти домаш 56 Воспоминания о писателе Иване Сергеевиче Рукавишникове ний, у многих в Москве тех лет, отсутствующий уют... Эта чета пожилого, великолепного воспитания поляка и умной умелой гостеприимной русской жены его, встречавших и провожавших, точно мы — дорогие гости... С какой просьбой ни обратись к ним, — все будет исполнено, давая забыть неприглядность быта тех лет..., напряженный труд, усталость... Иногда Рукавишников рассказывал мне — о роде своем, о романе, помнится, тогда еще не конченном (и, забегая вперед, была рада узнать на днях, что хоть в Нижнем Новгороде род их не забыли, что есть и поныне там — музей Рукавишниковых). После обеда (я в ту пору уже была вегетарианкой, не жалела, что мясные блюда и куры не попадают на мою тарелку, убеждала соседей, что без них отлично может жить человек, пусть куры гуляют на воле, а нам без них много лучше для нервной системы, что куда вкуснее то, что называют “гарниры”, винегреты, салаты, каши, компоты... После обеда я, в Москве не досыпавшая, шла, как и большинство, спать, а после чая, до ужина, склонялась над починкой шубы, забавляясь тем, что никто не может догадаться, чей это мех, под скромной сиреневой подкладкой, его покрывающей, — оттого, что он по старости начал “лезть”... Смеясь, соседки гадали: белка выношенная? Кенгуру?? Нет, кенгуру гуще... может, посветлевшая от возраста лиса? Это была лиса, отрыжевшая, но я так бы своего не выдавала. И никто не мог угадать, что мех этот вынула из сундука моя старшая сестра Лера, Валерия25, а к ней он попал из дома И ловайских, первого папиного тестя, где она девочкой росла, и мех этот для тепла подложили мне под мое зимнее пальто, сшитое из черного гладкого плюша, — в гладком я немножко напоминала Трехпрудного кота. (С ним и глаза были сходны, — это сказал мне маленький Женя, сын Бориса Пастернака27, сидя у меня на плечах: “У тебя глаза, как у коски!”...). И когда, истощив свои догадки, люди, как говорят французы, — Le donne ma tangue aux chats, что значит “сдаюсь”, — я с торжеством говорила: “Это мех историка Иловайского!” А когда вдруг вечером хотелось еще подышать зимним воздухом, как-то так получалось, что я выходила в темный сад, освещенный уютными фонарями, опять с Иваном Сергеевичем, и мы бродили, утопая валенками почти что в сугробах, и говорили — разве вспомнишь, о чем? Воспоминания о писателе Иване Сергеевиче Рукавишникове 5Т Но уже кончались мои две недели, мои полсрока, на которые выпросил меня из библиотеки Музея, сговорясь с председателем ЦКБу, мой брат Андрей Иванович Цветаев28. Я собиралась в Москву, а мой спутник по прогулкам оставался до конца полного срока еще на 15 дней. Сборы, укладка, расставание... Но брат, увидев меня, сказал: — Ты мало поправилась, надо похлопотать — еще..." И, едва окунувшись в работу библиотечную (мне — нудную, потому что писать хочется...), вместо тетради (продвинутые в “Узком” главы фантастического романа “Музей” — забегая вперед — никогда, увы, свет не увидавшего...), вместо неги труда писательского — почти две недели библиотечным почерком — библиотечные карточки. Не надеялась, что брату удастся. Но — весть: “Послезавтра едешь еще на полсрока! Собирайся! Чтобы до весны — поправиться!” И снова укладка вещей... Радостно! Завтра свезу сыну в приют усиленное питание... И вот я стою в теплой передней Дома отдыха “Узкое”, в их веселом морозном саду. Мне опять будут делать уколы мышьяка, еще банку меда с алоэ... Поправитесь! И, может быть, Иван Сергеевич еще не уехал? Суета отъезда одних и приезда других, уж к обеду зовут... Стою в очереди маленькой. — Еще на две недели путевка? Отлично! Как раз угол освобождается, где Вы жили. Туда и поместим. — Цветаева? Цветаева. Уезжает? Приехала! В 4-ую! Уезжает. — Я не уезжаю, я только что... — Не Вы! Не Вы, не о Вас! — Ну, да, в ту же комнату... Фамилия моя уж очень густо стоит в воздухе. В чем дело? Закрадывается сомнение: может быть, что-нибудь не то с путевкой? Не на те числа? Но — торопят. Ничего не пойму. Отчего такая суета? Стою на пороге знакомой комнаты (в те времена в каждом углу — по кровати). Но в моем бывшем углу, где я жила две недели, — женщина. Чуть, может быть, постарше меня. Не уезжает? Ошибка? А я уже притащила чемодан с рукописями и узел с теплым. Стою в нерешительности. Но женщина не спеша укладывается. —■ Это Вы сюда? — обращается она ко мне. — Да, я, Цветаева... 58 Воспоминания о писателе Иване Сергеевиче Рукавишникове — Это я — Цветаева! — говорит она с медлительной надменностью. — Какое-то недоразумение? — пробую я осторожно. — Вы — приехали? Вы — Цветаева? И, охватив меня холодом рассматривающего взгляда: — Не похожи Вы на Цветаевых! — Здравствуйте! — говорю я, пытаясь — приветливо. — И прощайте! — отвечает Цветаева. И, подняв более щегольской, чем мой, чемодан (но тоже не новый), готовится покинуть наш общий угол. Я протягиваю руку — Анастасия Ивановна... Не сбавляя надменности, та сухо жмет мою: — Любовь Андреевна! Нет, Вы на Цветаевых не похожи... Снизу крик — торопят уезжающих... ... Не увижу я Рукавишникова!...
апрель
1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
ДЕНь в литературе
СЕГОДНЯ РОДИЛИСЬ поэты
Ива́н Серге́евич Рукави́шников
(3 (15) мая 1877, Нижний Новгород — 9 апреля 1930, Москва) — русский писатель, поэт-символист Серебряного века и прозаик, переводчик украинской поэзии. Прославился формальными «экспериментами» над стихотворной речью, известен как «мастер триолета». Издал 20 томов своих сочинений. Персонаж анекдотов в литературных мемуарах и пособиях по стиховедению. В Нижнем Новгороде организовал 2 музея.
Первые стихи Рукавишникова опубликованы в «Нижегородском листке» в 1896 году; в 1901 году вышла его первая повесть «Семя, поклеванное птицами».
Творчество Рукавишникова развивалось под знаком символизма. Его ранняя поэзия полна неясных мистических предчувствий; далекий от политических интересов, Рукавишников проповедует в своих стихах культ чистой красоты и неземной любви.
В 1914 году вышел сборник Рукавишникова «Близкое и далекое». Герои рассказов «Я, ты, он», «Ненависть» и других, вошедших в первую часть сборника («Близкое»), — опустошенные, не удовлетворенные жизнью люди. Мечущиеся и не находящие применения своим силам, они часто становятся на путь преступлений. Фантастико-мистические писания из библейских, древнеиндийских или древнеарабских времен составили второй раздел сборника («Далекое»). Рассказы Рукавишникова написаны ритмической, орнаментальной прозой.
Наибольшей известностью пользовался роман Рукавишникова «Проклятый род» (1912). В центре романа — история трех поколений купеческой семьи. Ценность романа — в ярких бытовых характеристиках купеческой среды: основателя фирмы «железного старика», героя эпохи начального накопления, и целой галереи его вырождающихся потомков-стяжателей и расточителей. В своих обличениях различных душевных уродств, порождаемых властью золота в буржуазном обществе, Рукавишников поднимается лишь до художника-декадента Виктора, разрывающего связи с миром «стяжателей» во имя погружения в мир «чистого искусства», в мир болезненных творческих исканий. Роман автобиографичен; прототипом «железного старика» послужил дед Рукавишникова.
Ему принадлежит также историко-бытовой роман «Аркадьевка» (1914).
Рукавишников известен как «мастер триолета».
Он использовал также формы русской народной песни в своих сказах «Степан Разин» (1925) и «Пугачевщина».
Был ревностным переводчиком украинской поэзии: в 1909 году издал сборник переводов «Молодая Украина», представляющий антологию оной, демонстрирующий знание и любовь к предмету (входит в шестой том Собрания сочинений).
В Литературной энциклопедии 1925 года ему принадлежат статьи о твердых формах. — № 44, 186
Произведения
Семя, поклеванное птицами (повесть, 1896)
Стихотворения (сборник, 1902—1919)
Diarum (сборник стихов, 1910)
Проклятый род (роман, 1912)
Аркадьевна (роман, 1914)
Близкое и далекое (рассказы, 1914)
Трагические сказки (сборник пьес, 1915)
Сто лепестков цветка любви. Песни женской души (сборник стихов, 1916)
Триолеты любви и вечности (сборник стихов, 1917)
Триолеты. Вторая книга (сборник стихов, 1922)
Сказ скомороший про Степана Разина (поэма, 1925)
Особняк отца Ивана Сергеевича на Верхне-Волжской набережной в Нижнем Новгороде (1887, арх. П. С. Бойцов), переданный в 1917 году под музей (конец 1890-х, фото Максима Дмитриева). В романе «Проклятый род» И. С. Рукавишников писал о его строительстве: «И будет дом-дворец. И во дворце сто комнат. И будет тот дворец стоить ровно миллион…»
В институте социальных заболеваний 9 апреля, в 1 час. дня скончался от туберкулеза горла один из представителей дореволюционной литературы поэт-символист Иван Сергеевич Рукавишников. И. О. Рукавишников родился 15 мая
1877 года в Нижнем-Новгороде, в богатой купеческой семье миллионеров Рукавишниковых. Из-за болезни он рано оставил ученье в гимназии и выпускные экзамены держал экстерном. Получив аттестат зрелости, Рукавишников уехал в Петербург и совершенно порвал связь с домом. В продолжение 7 лет Рукавишников занимался живописью. Много путешествовал, исколесил Францию, Тироль, Средиземноморское любережье, побывал в Турции, Греции, Туркестане, подолгу жил в эстляндских деревушках... Писать и печататься он стал очень рано: в 1896 году -- в провинциальных газетах ("Нижегородский Листок", "Самарская Газета", "Вольский Вестник"), но литератором в полном смысле этого слова, литератором безраздельно, на всю жизнь, он стал много позднее -- под сильным влиянием и при дружеской помощи М. Горького, Ашешова и Короленко. Сблизившись с молодыми символистами, символистами второго призыва, он всю жизнь оставался верен этой школе. Стихи и проза Рукавишникова печатались в "Заветах", "Весах", "Аргусе", "Ниве", "Золотом Руне", "Жар-Птице" и многих других газетах и журналах.-- Три тома романа "Проклятый род", книга драм "Трагические сказки", "Молодая Украина" -- книга переводов украинских и галицийских поэтов, роман "Аркадьевка", несколько книг рассказов, книга статей и до десятка книг стихотворений -- вот актив дореволюционного Рукавишникова.
Эдгар По и Достоевский -- его литературные предпочтения -- оба оказали большое влияние на прозу Ивана Сергеевича. Пушкин и старшие символисты научили его трудному ремеслу поэта.
И. С. работал в 1905 году с группой эсеров, спасая смертников. Октябрь 1917 года застал его под Нижним. И вот, уже через месяц после Октября, он работает рука об руку с советской властью, он на службе в нижегородском наробразе, а через полгода -- в Москве об'единяет писателей, организует "Дворец Искусств", одним из первых входит в Союз писателей, читает в "Литературном особняке", "Звене", "Цехе поэтов".
И. С. Рукавишников помогает Брюсову в организации Высшего Литературно-Художественного института и работает в нем с 1921 г. вплоть до его закрытия. Почти до конца он преподает на высших гослиткурсах, входит в ряд правлений различных обществ и обвинений.
7 марта 1927 г. литературная Москва в помещении Академии художественных наук справляла 30-летие литературной деятельности Ивана Сергеевича, а Наркомпрос исхлопотал ему пожизненную персональную пенсию.
В годы революции статьи, стнгн и рассказы Ив. Рукавишникова печатались б "Красной Нови", "России", "Красной Ниве", "Перевале" и ряде других изданий. Стихи его печатались во всех сборниках Союза поэтов, неоклассиков ("Лирика"), сборниках "Наши дни", "Стык", "Круг", "Ковш", "Коноварь", "На рассвете" и многих, многих других. Московское издательство писателей переиздало недавно его "Проклятый род", переведенный на немецкий язык и вышедший не так давно в Берлине. И изд-ве ВСП вышли две книги его напевного стиха.
.
1821 — Шарль-Пьер Бодлер (ум. 1867), французский поэт.
Панченко Николай Васильевич
поэт России
Ланге Тор - журналист Дании, филолог, дипломат, переводчик, поэт, педагог, лингвист.
Липай Александр Иосифович - журналист Белоруссии, поэт.
Символи́зм (фр. Symbolisme) — одно из крупнейших течений в искусстве (литературе, музыке и живописи), характеризуемое экспериментаторством, стремлением к новаторству, использованием символики, недосказанности, намёков, таинственных и загадочных образов. Символизм возник во Франции в 1870—1880-х годах и достиг наибольшего развития на рубеже XIX и XX веков, прежде всего в самой Франции, а также в Германии, Бельгии и России. Символисты радикально изменили не только содержание и формы в различных видах искусства, но и само отношение к смыслу художественного творчества.
Воображение, создающее аналогии или соответствия и передающее их образом, — вот формула символизма.
— Ренэ Гиль. Этюды о французских книгах. — Аполлон, № 6
Термин «символизм» в искусстве впервые был введён в обращение французским поэтом Жаном Мореасом в одноимённом манифесте — «Le Symbolisme», опубликованном 18 сентября 1886 года в газете «Le Figaro». В частности, манифест провозглашал:
Символическая поэзия — враг поучений, риторики, ложной чувствительности и объективных описаний; она стремится облечь Идею в чувственно постижимую форму, однако эта форма — не самоцель, она служит выражению Идеи, не выходя из-под её власти. С другой стороны, символическое искусство противится тому, чтобы Идея замыкалась в себе, отринув пышные одеяния, приготовленные для неё в мире явлений. Картины природы, человеческие деяния, все феномены нашей жизни значимы для искусства символов не сами по себе, а лишь как осязаемые отражения перво-Идей, указующие на своё тайное сродство с ними… Символистскому синтезу должен соответствовать особый, первозданно-широкоохватный стиль; отсюда непривычные словообразования, периоды то неуклюже-тяжеловесные, то пленительно-гибкие, многозначительные повторы, таинственные умолчания, неожиданная недоговорённость — всё дерзко и образно, а в результате — прекрасный французский язык — древний и новый одновременно — сочный, богатый и красочный…
К тому времени существовал другой, уже устойчивый термин «декадентство», которым пренебрежительно нарекали новые формы в поэзии их критики. Иннокентий Анненский указывал:
В первый раз, как пишет Роберт де Суза, поэтов назвал декадентами Поль Бурд в газете «Le Temps» от 6 августа 1885 года. А спустя несколько дней Жан Мореас отпарировал ему в газете «Dix-neuvieme siecle», говоря, что если уж так необходима этикетка, то справедливее всего назвать новых стихотворцев символистами.
«Символизм» стал первой теоретической попыткой самих декадентов, поэтому никаких резких разграничений и тем более эстетической конфронтации между декадентством и символизмом не устанавливалось. Следует, однако, отметить, что в России в 1890-е годы, после первых русских декадентских сочинений, эти термины стали противопоставлять: в символизме видели идеалы и духовность и соответственно так его манифестировали, а в декадентстве — безволие, безнравственность и увлечение лишь внешней формой. Так, известна эпиграмма Владимира Соловьёва в отношении декадентов:
Мандрагоры имманентные
Зашуршали в камышах,
А шершаво-декадентные
Вирши — в вянущих ушах.
Основные принципы эстетики символизма впервые появились в творчестве французских поэтов Шарля Бодлера, Поля Верлена, Артюра Рембо, Стефана Малларме и Лотреамона.
Явление символизма Лев Троцкий объясняет просто «желанием забыться, оказаться по ту сторону добра и зла»
ПОМНИМ
